Scholarum

Краткое содержание: Обломов

Роман в четырех частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ На Гороховой улице, в одном из больших домов, населения которого хватило бы на целый уездный город, живет Илья Ильич Обломов. Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности... Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости и скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением не лица только, а всей души... Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и... ленью... На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат... весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него... Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета... Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу... Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома — а он был почти всегда дома, — он все лежал, и все постоянно в одной комнате... У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал... Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною... Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти йесогит (лат. — видимость) неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них... По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки. Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет, — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия”. Обломов проснулся раньше обычного. Он очень озабочен: накануне пришло “письмо от старосты неприятного содержания”. Тот пишет про “неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т.по.. Староста присылал такие письма и в прежние годы, и Обломов несколько лет назад “уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений”, но тем дело и ограничилось. И вот — опять. Надо бы “подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует”. Но прежде он напьется чаю, а думать можно и лежа. После чая “он чуть было не встал, даже начал спускать одну ногу с постели...”. Обломов зовет слугу Захара. Тот является. Захар стар, ходит постоянно в рваном сером сюртуке и в сером же жилете. Эта одежда нравится ему, потому что напоминает ливрею, которую “он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых. Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни... Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но потом, бог знает отчего, все беднел, мельчал и, наконец, незаметно потерялся между нестарыми дворянскими домами”. Обломов, задумавшись, смотрит на вошедшего Захара и не может вспомнить, зачем его звал. Через четверть часа он опять зовет Захара и велит найти письмо старосты, потом требует носовой платок. Начинается обычная, каждодневная перебранка. Обломов упрекает Захара в неряшливости и нерадивости. Тот не принимает упреков: “Уж коли я ничего не делаю... Стараюсь, жизни не жалею! И пыль-то стираю, и мету-то почти каждый день...” “Нечего разговаривать! — возразил Илья Ильич, — ты лучше убирай”. На что Захар отвечает, что убирал бы чаще, да хозяин сам ему мешает — сидит безвылазно дома. Обломов уже и не рад, что завел этот разговор. Ему “и хотелось бы, чтоб было чисто, да он бы желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой...”. Время идет, а Обломов между тем все еще не встал с постели. Уже скоро одиннадцать. А тут еще одна напасть: Захар сообщает, что надо уплатить по счетам мяснику, зеленщику, прачке и др. В долг больше не дают. Да, ко всему прочему, владелец дома требует — и уже не в первый раз, — чтоб Обломов съехал с квартиры. Обломов “в затруднении, о чем думать: о письме ли старосты, о переезде ли на новую квартиру, приняться ли сводить счеты?”. “Он терялся в приливе житейских забот и все лежал, ворочаясь с боку на бок”. “Ах, боже мой! Трогает жизнь, везде достает”, — жалуется Обломов. В передней раздается звонок, в комнату входит “молодой человек лет двадцати пяти, блещущий здоровьем, с смеющимися щеками, губами и глазами”. Его фамилия Волков. Он зовет Илью Ильича кататься в Екатерин-гоф с дамами, в одну из которых влюблен. Молодой человек болтает без умолку, рассказывает о знакомых, о своих бесчисленных визитах. “У меня все дни заняты!” — с сияющими глазами заключает Волков. После его ухода Обломов погружается в размышления. “В десять мест в один день — несчастный! — думал Обломов. — И это жизнь! — Он сильно пожал плечами. — Где же тут человек? На что он раздробляется и рассыпается?” Новый звонок — вошел новый гость. Это Судьбинский, “господин в темно-зеленом фраке с гербовыми пуговицами, гладко выбритый, с темными... бакенбардами, с утружденным, но покойно-сознательным выражением в глазах, с сильно потертым лицом, с задумчивой улыбкой”. Обломов поздравляет его с повышением по службе. С Судьбинским он когда-то служил вместе, расспрашивает его о старых товарищах по службе. Тот рассказывает о них и переходит на себя — мол, министр назвал его “украшением министерства”. “Молодец! — сказал Обломов. — Вот только работать с восьми часов до двенадцати, с двенадцати до пяти, да дома еще — ой, ой!” Судьбинский приглашает Обломова на первомайские гулянья в Екатерингоф, тот отказывается, ссылаясь на нездоровье. Судьбинский собирается жениться на богатой, зовет Обломова шафером на свадьбу. Обломов порывается заго- ворить о своих затруднениях, но Судьбинскому некогда, надо идти. “Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире... И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое...” “Он испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с восьми до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению”. Обломова оторвал от размышлений новый гость — “очень худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой”, одетый “с умышленной небрежностью”. Это Пенкин, литератор, ратующий “за реальное направление в литературе”. Он советует Обломову прочесть поэму “Любовь взяточника к падшей женщине”, которая должна вот-вот выйти в свет. Обломов отказывается наотрез: “Чего я там не видал?.. В их рассказе слышны не “невидимые слезы”, а один только видимый, грубый смех, злость... Где же человечность-то?” “Что же вы читаете? — спрашивает Пенкин. “Я... да все путешествия больше”, — отвечает уклончиво Обломов. Он в очередной раз не принимает, ссылаясь на нездоровье, приглашения поехать в Екатерингоф. “...Тратить мысль, душу свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться... Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!” — размышляет Обломов о Пен-кине, когда тот уходит. “Он повернул голову к столу, где все было гладко, и чернила засохли, и пера не видать, и радовался, что лежит он, беззаботен, как новорожденный младенец, что не разбрасывается, не продает ничего...” Снова звонок. Обломов удивлен, с чего это вдруг к нему зачастили гости. “Вошел человек неопределенных лет, с неопределенной физиономией... Его многие называли Иваном Иванычем, другие — Иваном Васильичем, третьи --- Иваном Михайлычем. Фамилию его называли тоже различно... Присутствие его ничего не даст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него... Он как-то ухитряется всех любить... Хотя про таких людей говорят, что они любят всех и потому добры... в сущности, они никого не любят и добры потому только, что не злы. Если подадут при таком человеке другие нищему милостыню — ион бросит ему свой грош, а если обругают, или прогонят, или посмеются — так и он обругает и посмеется с другими... В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак не могли заметить сослуживцы и начальники, что он делает хуже, что лучше, так, чтобы можно было определить, к чему он именно способен... У него нет ни врагов, ни друзей, но знакомых множество... Весь этот Алексеев, Васильев, Андреев, или как хотите, есть какой-то неполный, безличный намек на людскую массу...” Разговор снова заходит о поездке в Екатерингоф на гулянья. Обломов отговаривается нездоровьем и заботами: надо съезжать с квартиры, да еще пришло нехорошее письмо от старосты. Письмо наконец нашлось, и Обломов читает его Алексееву. Староста сообщает, что пришлет “тысящи яко две помене против того года, что прошел...”. “Сколько же это останется?” — пытается сообразить Обломов. Он не помнит, сколько денег получил в прошлом году. “Хоть бы Штольц скорей приехал!” “...Раздался отчаянный звонок в передней... Вошел человек лет сорока... высокий... с крупными чертами лица... с большими навыкате глазами, толстогубый. Беглый взгляд на этого человека рождал идею о чем-то грубом и неопрятном... Это был Михей Андреевич Тарантьев, земляк Обломова”. Он “смотрел на все угрюмо, с полупрезрением, с явным недоброжелательством ко всему окружающему, готовый бранить все и всех на свете, как будто обиженный несправедливостью... был груб в обращении со всеми... как будто давал чувствовать, что, заговаривая с человеком... он делает ему большую честь”. Тарантьев боек и хитер, все знает, но при этом “как двадцать пять лет назад определился в какую-то канцелярию писцом, так в этой должности и дожил до седых волос. Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить...”. Алексеев и Тарантьев — самые усердные посетители Обломова. Они приходят к нему пить, есть и курить хорошие сигары. Другие гости заходят нечасто, на минуту. Обломову “по сердцу один человек” — это Андрей Иванович Штольц, приезда которого он ждет с нетерпением. Тарантьев ругает Обломова за то, что тот до сих пор валяется в постели, накидывается с бранью на Захара, походя задевает Алексеева, берет у Обломова деньги, чтобы пойти купить мадеры, но остается, чтобы дать совет Обломову в связи с переездом на новую квартиру. Он предлагает ему переехать на квартиру к его куме, на Выборгскую сторону. Обломов вспоминает о письме старосты. Тарантьев называет старосту мошенником и лгуном, советует немедленно заменить его, поехать самому в деревню и со всем разобраться. “Ах, хоть бы Андрей поскорей приехал! — вздыхает Обломов. — Он бы все уладил...” Тарантьев возмущен — как это его, русского человека, Обломов готов променять на немца. “Тарантьев питал какое-то инстинктивное отвращение к иностранцам... Он даже не делал различия между нациями: они были все одинаковы в его глазах”. Обломов резко обрывает Тарантьева, когда тот принимается ругать Штольца. Для него Штольц — близкий человек, с которым он вместе рос, учился. Тарантьев ненавидит Штольца за то, что “из отцовских сорока сделал тысяч триста капиталу, и в службе за надворного перевалился, и ученый... теперь вон еще путешествует!”. “Разве настоящий-то хороший русский человек станет все это делать? Русский человек выберет что-нибудь одно, да и то еще не спеша, потихоньку да полегоньку, кое-как...” Тарантьев, затем и Алексеев уходят, а Обломов “почти улегся в кресло и, подгорюнившись, погрузился не то в дремоту, не то в задумчивость”. Обломов, дворянин родом, коллежский секретарь чином, безвыездно живет двенадцатый год в Петербурге... По смерти отца и матери он стал единственным обладателем трехсот пятидесяти душ... Тогда еще он был молод, и если нельзя сказать, чтоб он был жив, то, по крайней мере, живее, чем теперь; еще он был полон разных стремлений, все чего-то надеялся, ждал многого и от судьбы, и от самого себя; все готовился к поприщу, к роли — прежде всего, разумеется, в службе, что и было целью его приезда в Петербург... Наконец, в отдаленной перспективе... воображению его мелькало и улыбалось семейное счастие... Но дни шли за, днями, годы сменялись годами... стукнуло тридцать лет, а он ни на шаг не подвинулся ни на каком поприще и все еще стоял... там же, где был десять лет назад. Но он все... готовился начать жизнь-Жизнь в его глазах разделялась на две половины; одна состояла из труда и скуки — это у него были синонимы; другая — из покоя и мирного веселья.... Воспитанный в недрах провинции... он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец. Он полагал, что... посещение присутственного места отнюдь не есть обязательная привычка, которой надо придерживаться ежедневно... Но как огорчился он, увидев, что надобно быть, по крайней мере, землетрясению, чтоб не прийти здоровому чиновнику на службу... Все это навело на него страх и скуку великую. “Когда же жить?” — твердил он. Исстрадался Илья Ильич от страха и тоски на службе даже и при добром, снисходительном начальнике. Бог знает, что сталось бы с ним, если б он попался к строгому и взыскательному! Обломов прослужил кое-как года два”, и тут произошел случай, заставивший его бросить службу. Однажды он отправил какую-то нужную бумагу вместо Астрахани в Архангельск, испугался, что придется отвечать, “ушел домой и прислал медицинское свидетельство” о болезни, а затем подал в отставку. “Так кончилась — и потом уже не возобновлялась — его государственная деятельность. Роль в обществе удалась было ему лучше. В первые годы пребывания в Петербурге... покойные черты лица его оживлялись чаще, глаза подолгу сияли огнем жизни, из них лились лучи света, надежды, силы”. Но он боялся любви, чуждался женщин. “Душа его была еще чиста и девственна; она, может быть, ждала своей любви... а потом, с годами, кажется, перестала ждать и отчаялась. Илья Ильич еще холоднее простился с толпой друзей... Его почти ничто не влекло из дома, и он с каждым годом все крепче и постояннее водворялся в своей квартире. Сначала ему тяжело стало пробыть целый день одетым, потом он ленился обедать в гостях... Вскоре и вечера надоели ему: надо надевать фрак, каждый день бриться”. Лишь Штольцу, другу Ильи Ильича, удавалось “вытаскивать его в люди”. Но Штольц часто уезжал из Петербурга, и Обломов “опять ввергался весь по уши в свое одиночество и уединение”. Он стал робок, его пугает всякая мелочь, например трещина в потолке. Он постоянно ждет опасности и зла. “Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете. В тесной толпе ему было душно; в лодку он садился с неверною надеждою добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади понесут и разобьют... Лениво махнул он рукой на все юношеские... надежды, все... светлые воспоминания, от которых у иных и под старость бьется сердце. Что ж он делал дома? Читал? Писал? Учился? Да: если попадется под руки книга, газета, он ее прочтет. Услышит он о каком-нибудь замечательном произведении — у него явится позыв познакомиться с ним; он ищет, просит книги, и если принесут скоро, он примется за нее”, но вскоре бросает, не дочитав. “Охлаждение овладевало им еще быстрее, нежели увлечение: он уже никогда не возвращался к покинутой книге”. Илюша учился, как и другие, до пятнадцати лет в пансионе, затем его послали в Москву, “где он волей-неволей проследил курс наук до конца... Он по необходимости сидел в классе прямо, слушал, что говорили учителя... и с трудом... со вздохами выучивал задаваемые ему уроки. Все это вообще считал он за наказание... Дальше той строки, под которой учитель, задавая урок, проводил ногтем черту, он не заглядывал... и пояснений не требовал... Когда же Щтольц приносил ему книги... сверх выученного, Обломов долго молча смотрел на него”, но читал их. “Серьезное чтение утомляло его”. На какое-то время его увлекла поэзия, и Штольц постарался продлить подольше это увлечение. “Юношеский жар Штольца заражал Обломова, и он сгорал от жажды труда, далекой, но обаятельной цели... Но... Обломов отрезвился и только изредка, по указанию Штольца, пожалуй, и прочитывал ту или другую книгу, но... не торопясь, без жадности, лениво пробегал глазами по строчкам.... Если давали ему первый том, он по прочтении не просил второго... Потом уж он не осиливал и первого тома, а большую

ЧАСТЬ свободного времени проводил, положив локоть на стол, а на локоть голову... Так совершил свое учебное поприще Обломов... Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или других истин, задач, положений и т.п. ...У него между наукой и жизнью лежала целая бездна... Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе”. Он прошел курс судопроизводства, но если нужно написать простую бумагу, посылает за писарем. Счеты в деревне сводит староста. Дела в имении идут все хуже, надо бы поехать туда самому, но “поездка была для него подвигом”. В своей жизни Обломов совершил только одно путешествие — из своей деревни до Москвы, “на долгих, среди перин, ларцов, чемоданов, окороков, булок, всякой жареной и вареной скотины и птицы и в сопровождении нескольких слуг”. Лежа на диване, Обломов “чертит” в уме “новый, свежий... план устройства имения и управления крестьянами”. “Он, как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага... Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями человечества, испытывал... стремление куда-то вдаль... Случается и то, что он исполнится презрением к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу... и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем... Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится в вечеру, а с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова...” “Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича”, разве что Штольц, но его почти никогда не было в Петербурге. Знал, в меру своего разумения, и Захар, “но он был убежден, что они с барином дело делают и живут нормально, как должно”. Захару за пятьдесят, он страстно предан своему хозяину, но при этом лжет ему постоянно, понемножку его обворовывает, наговаривает на него, иногда распускает “про барина какую-нибудь небывальщину”, но “иногда... он вдруг принимался неумеренно возвышать Илью Ильича... на сходках у ворот, и тогда не было конца восторгам...” Захар неопрятен, неловок, ленив. “Наружные сношения Обломова с Захаром были всегда как-то враждебны. Они, живучи вдвоем, надоели друг другу... Илья Ильич знал уже одно необъятное достоинство Захара — преданность к себе, и привык к ней... и между тем не мог, при своем равнодушии к всему, сносить терпеливо бесчисленных мелких недостатков Захара... Захару он тоже надоел собой”. Он “мешал Захару жить тем, что требовал поминутно его услуг и присутствия около себя”. В молодости Захар служил лакеем в барском доме в Обломовке, потом был приставлен дядькой к Илье Ильичу “и с тех пор начал считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома... а не предметом необходимости”. Он вконец обленился и заважничал. И вот, “после такой жизни на него вдруг навалили тяжелую обузу выносить на плечах службу целого дома! От всего этого в душу его залегла угрюмость и жесткость; от этого он ворчал всякий раз, когда голос барина заставлял его покидать лежанку”. При этом Захар — человек “довольно мягкого и доброго сердца”, любит детей. Захар, заперев дверь за Тарантьевым и Алексеевым, ждет, когда же его позовет барин, ведь он, вроде бы, собирался писать. Но Обломова опять клонит “к неге и мечтам”. Он представляет себе план нового деревенского дома и фруктового сада. Вот он сидит на террасе, за чайным столом, в тени деревьев, а вдали желтеют поля... Кругом его резвятся его малютки... за самоваром сидит... царица всего окружающего, его божество... женщина! Жена! Захар, произведенный в мажордомы, накрывает стол в столовой... все садятся за ужин... тут и Штольц, и другие, все знакомые лица... Каждый день к Илье Ильичу съезжаются друзья... “Боже, боже!” — произнес он от полноты с

ЧАСТЬя и очнулся”. На Обломова наваливаются заботы: план, староста, квартира, да и завтракать пора. Приходится наконец встать с дивана. Надо написать письмо домовладельцу, но ничего не получается. Да еще Захар со своими счетами, надо платить... Но тут раздался звонок. Это доктор, он пришел справиться о здоровье Ильи Ильича. Обломов жалуется на несварение желудка, изжогу, тяжесть под ложечкой. Доктор говорит, что если он будет по-прежнему лежать и есть жирное и тяжелое, то его скоро хватит удар. Он советует Обломову поехать за границу, “развлекать себя верховой ездой, танцами, умеренным движеньем на чистом воздухе, приятными разговорами, особенно с дамами”. “"Господи!" — простонал Обломов”. Доктор уходит, а Обломов снова принимается браниться с Захаром. Все то же: переезд, хлопоты и неприятности, с ним связанные, письмо старосты, недостаток почтительности со стороны Захара — он посмел сравнить своего барина с “другими” — и прочее тому подобное. Наконец барин и слуга мирятся. “Надеюсь, что ты понял свой проступок, — повторил Илья Ильич, когда Захар принес квасу, — и вперед не станешь сравнивать барина с другими. Чтоб загладить свою вину, ты как-нибудь уладь с хозяином, чтоб мне не переезжать”. “Чтоб тебе издохнуть, леший этакой! — ворчит Захар, влезая на лежанку. — Мастер жалкие-то слова говорить: так по сердцу точно ножом и режет”. Обломов, усталый и измученный, решает вздремнуть до обеда. Но засыпает не сразу — думает, думает, волнуется, волнуется... Хотя “на самом-то деле эти два нес

ЧАСТЬя, то есть зловещее письмо старосты и переезд на новую квартиру, перестали тревожить Обломова... В примирительных и успокоительных словах авось, может быть и как-нибудь Обломов нашел и на этот раз, как находил всегда, целый ковчег надежд и утешений... Сон остановил медленный и ленивый поток его мыслей...”. Сон Обломова “Где мы?.. Что за чудный край!.. Нет ничего грандиозного, дикого и угрюмого. Не таков мирный уголок, где вдруг очутился наш герой. Небо там... распростерлось так невысоко над головой, как родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, избранный уголок от всяких невзгод. Солнце там ярко и жарко светит около полугода... горы там •— это ряд отлогих холмов, с которых приятно кататься, резвясь, на спине или, сидя на них, смотреть в раздумье на заходящее солнце. Река бежит весело, шаля и играя... Все сулит там покойную, долговременную жизнь до желтизны волос и незаметную, сну подобную смерть. Правильно и невозмутимо совершается там годовой круг... Ни страшных бурь, ни разрушений не слыхать в том краю. Как все тихо, все сонно в трех-четырех деревеньках, составляющих этот уголок!.. Ближайшие деревни и уездный город были верстах в двадцати пяти и тридцати. Таков был уголок, куда вдруг перенесся во сне Обломов”. Одна из деревень была Сосновка, другая Вавиловка, в одной версте друг от друга. Обе они были наследственной вотчиной рода Обломовых и оттого известны были под общим именем Обломовки. “Илья Ильич проснулся утром в своей маленькой постельке. Ему только семь лет. Ему легко, весело...” Няня умывает, одевает его и ведет к матери. Та страстно целует ребенка и подводит к образу, мальчик рассеянно повторяет за ней слова молитвы. Они идут к отцу, потом к чаю. За столом много людей — престарелая тетка, дальние родственницы отца, немного помешанный деверь матери, заехавший в гости помещик и еще какие-то старушки и старички. Все подхватывают ребенка и начинают осыпать его ласками и похвалами, потом начинается кормление его булочками, сухариками, сливочками. “Потом мать, приласкав его еще, отпускала гулять в сад, по двору, на луг, со строгим подтверждением няньке не оставлять ребенка одного, не допускать к лошадям, к собакам, к козлу, не уходить далеко от дома, а главное, не пускать его в овраг, как самое страшное место в околотке, пользовавшееся дурной репутацией. Ребенок не дождался предостережений матери: он уже давно на дворе. Он с радостным изумлением, как будто в первый раз, осмотрел и обежал кругом родительский дом, с покривившимися набок воротами, с севшей на середине деревянной кровлей, на которой рос нежный зеленый мох, с шатающимся крыльцом, разными пристройками и надстройками и с запущенным садом. Смотрит ребенок и наблюдает острым и переимчивым взглядом, как и что делают взрослые...” И что же они делают? “Стук ножей, рубивших котлеты и зелень в кухне, долетал даже до деревни. Из людской слышалось шипенье веретена да тихий, тоненький голос бабы... На дворе, как только Антип воротился с бочкой, из разных углов поползли к ней с ведрами, корытами и кувшинами бабы, кучера. А там старуха пронесет из амбара в кухню чашку с мукой да кучу яиц... Сам Обломов-старик тоже не без занятий. Он целое утро сидит у окна и неукоснительно наблюдает за всем, что делается на дворе. "Эй, баба! Куда ходила?" — "В погреб, батюшка". — "Ну иди, иди!" ...И жена его сильно занята: она часа три толкует с Аверкой портным, как из мужниной фуфайки перешить Илюше курточку, сама рисует мелом и наблюдает, чтобы Аверка не украл сукна; потом перейдет в девичью, задаст каждой девке, сколько сплести в день кружев; потом позовет с собой Настасью Ивановну, или Степаниду Агаповну, или другую из своей свиты погулять по саду с практической целью: посмотреть, как наливается яблоко, не упало ли вчерашнее, которое уже созрело... Но главною заботою были кухня и обед. Об обеде совещались целым домом... Забота о пище была первая и главная жизненная забота в Обломовке”. После обеда вся Обломовка погружается в сон. “Ребенок видит, что и отец, и мать, и старая тетка, и свита — все разбрелись по своим углам; а у кого не было его, тот шел на сеновал, другой в сад, третий искал прохлады в сенях, а иной, прикрыв лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его жара и повалил громоздкий обед... В людской все легли вповалку, по лавкам, по полу и в сенях... А ребенок все наблюдал да наблюдал”. “Потом Обломову приснилась другая пора: он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а она нашептывает ему о какой-то неведомой стороне, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год не делает, а день-деньской только и знают, что гуляют всё добрые молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать... Нянька или предание так искусно избегали в рассказе всего, что существует на самом деле, что воображение и ум, проникшись вымыслом, оставались уже у него в рабстве до старости. Нянька с добродушием повествовала сказку о Емеле-дурачке, эту злую и коварную сатиру на наших прадедов, а может быть, еще и на нас самих... Взрослый Илья Ильич хотя после и узнает, что нет медовых и молочных рек, нет добрых волшебниц, хотя и шутит он с улыбкой над сказаниями няни, но улыбка эта не искренняя, она сопровождается тайным вздохом: сказка у него смешалась с жизнью, и он бессознательно грустит подчас, зачем сказка не жизнь, а жизнь не сказка... Его все тянет в ту сторону, где только и знают, что гуляют, где нет забот и печалей; у него навсегда останется расположение полежать на печи, походить в готовом, незаработанном платье и поесть на счет доброй волшебницы”. “Далее Илья Ильич вдруг увидел себя мальчиком лет тринадцати или четырнадцати”. Он учится в селе Верхлёве у тамошнего управляющего, немца Штольца, вместе с его собственным сыном Андреем. “Может быть... Илюша и успел бы выучиться чему-нибудь хорошенько, если б Обломовка была верстах в пятистах от Верхлёва”. В Обломовке “сносили труд как наказание, наложенное еще на праотцев наших, но любить не могли, и где был случай, всегда от него избавлялись, находя это возможным и должным. Они никогда не смущали себя никакими туманными умственными и нравственными вопросами: оттого всегда и цвели здоровьем и весельем, оттого там жили долго... Норма жизни была готова и преподана им родителями, а те приняли ее, тоже готовую, от дедушки, а дедушка от прадедушки... Жизнь, как покойная река, текла мимо их; им оставалось только сидеть на берегу этой реки и наблюдать неизбежные явления, которые по очереди, без зову, представали пред каждого из них”. , Перед Ильей Ильичом чередой проходят в сновидении, как живые картины, три главные акта жизни: рождения, свадьбы, похороны, потом потянулась пестрая процессия веселых и печальных подразделений ее: крестин, именин, семейных праздников, заговенья, разговенья, шумных обедов, родственных съездов, приветствий, поздравлений, официальных слез и улыбок. Все свершалось по установленным правилам, но правила эти затрагивали лишь внешнюю сторону жизни. Родится ребенок — все заботы о том, чтобы вырос здоровым, не болел, хорошо кушал; затем ищут невесту и справляют веселую свадьбу. Жизнь идет своим чередом, пока не обрывается могилой. Однажды обрушилась ветхая галерея. Начали думать, как исправить дело. Недели через три велели мужикам оттащить доски, чтобы они не лежали на дороге. Там они валялись до весны. В конце концов решено было подпереть пока старыми обломками остальную

ЧАСТЬ уцелевшей галереи, что и было сделано к концу месяца. Однажды отец Ильи собственными руками поднял в саду плетень и приказал садовнику подпереть его жердями: плетень благодаря этой распорядительности Обломова простоял так все лето, и только зимой снегом повалило его опять. “Наступает длинный зимний вечер. Мать сидит на диване... и лениво вяжет детский чулок... Отец, заложив руки назад, ходит по комнате взад и вперед... или присядет в кресло... Потом понюхает табаку, высморкается и опять понюхает... Тихо... Так иногда пройдет полчаса, разве кто-нибудь зевнет вслух и перекрестит рот, промолвив: "Господи помилуй!" И, один за другим, зевают все. Говорить не о чем. Лишь время от времени кто-то сообщит о каком-нибудь событии у соседей”. “Видит Илья Ильич во сне не один, не два такие вечера, но целые недели, месяцы и годы так проводимых дней и вечеров. Ничто не нарушало однообразия этой жизни, и сами обломовцы не тяготились ею, потому что и не представляли себе другого житья-бытья... Другой жизни и не хотели... Зачем им разнообразие, перемены, случайности..? Ведь... они требуют хлопот, забот, беготни...” Однажды мужик привез со станции письмо. Это было целое событие, взбудоражившее все семейство. Только на четвертый день решились открыть письмо: в нем знакомый просил рецепт пива, которое в Обломовке хорошо варили. Решили послать. Но прошло полгода, а письмо так и не было написано — никак не могли найти рецепта, потом решено было не тратить сорок копеек на почтовое отправление, а передать письмо с оказией. Неизвестно, дождался ли Филипп Матвеевич рецепта. Илья Иванович иногда возьмет и книгу в руки — ему все равно, какую-нибудь. Он и не подозревал в чтении существенной потребности, а считал его роскошью, таким делом, без которого легко и обойтись можно: от этого ему все равно, какая бы ни была книга; он смотрел на нее, как на вещь, назначенную для развлечения, от скуки и от нечего делать”. По понедельникам, когда Илюшу отправляли к Штольцу, он был грустен. Но частенько поездку откладывали из-за праздника или мнимого нездоровья Илюши, оттого, что зимой холодно, а летом по жаре тоже не годится ехать... В общем, нежные родители под любым предлогом старались оставить Илюшу дома. Обломовы “понимали выгоду просвещения, но только внешнюю его выгоду. Они видели, что уже все начали выходить в люди, то есть приобретать чины, кресты и деньги не иначе, как только путем ученья... О внутренней потребности ученья они имели еще смутное и отдаленное понятие, и оттого им хотелось уловить для своего Илюши пока некоторые блестящие преимущества... Они мечтали и о шитом мундире для него, воображали его советником в палате, а мать даже и губернатором; но всего этого хотелось бы им достигнуть как-нибудь подешевле, с разными хитростями... то есть, например, учиться слегка, не до изнурения души и тела... а так, чтобы только соблюсти предписанную форму и добыть как-' нибудь аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша прошел все науки и искусства*. Пока Обломов спит, его слуга сплетничает у ворот с кучерами, лакеями, бабами и мальчишками. Захар сначала ругает своего барина, потом встает на его защиту и, рассорившись со всеми, отправляется в пивнушку. В начале пятого Захар возвращается домой и начинает будить Илью Ильича. Едва проснувшись, Обломов видит Штольца.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ “Штольц был немец только вполовину, по отцу: мать его была русская; веру он исповедовал православную; природная речь его была русская: он учился ей у матери и из книг, в университетской аудитории и в играх с деревенскими мальчишками, в толках с их отцами и на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от отца да из книг”. Отец его, управляющий в селе Верхлёве, был агроном, технолог, учитель, обучался в университете в Германии, шесть лет странствовал по Швейцарии, Австрии, двадцать лет назад попал в Россию и благословляет свою судьбу. Воспитанию сына Андрея родители уделяют большое внимание. “С восьми лет он сидел с отцом за географической картой, разбирал по складам Гер-дера, Виланда, библейские стихи и подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан и фабричных, а с матерью читал священную историю, учил басни Крылова и разбирал по складам "Телемака"... Скоро он стал читать "Телемака", как она сама, и играть с ней в четыре руки”. Андрей рос очень живым, озорным и самостоятельным мальчиком. После занятий он бежал с деревенскими мальчишками разорять птичьи гнезда, лазил в чужой сад, порой мог вообще исчезнуть из дома на целый день, а то и на неделю. “Мать выплакала глаза, а отец ничего — ходит по саду да курит. "Вот, если б Обло-мова сын пропал, — сказал он на предложение жены поехать поискать Андрея, — так я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придет". О, добрый бурш!” Терпимо относясь к проказам Андрея, отец его в то же время очень требователен к нему. Когда мальчик явился наконец домой после недельной отлучки с чьим-то ружьем, “отец спросил: готов ли у него перевод из Корнелия Непота на немецкий язык. "Нет", — отвечал он. Отец взял его одной рукой за воротник, вывел за ворота... и ногой толкнул сзади так, что сшиб с ног. "Ступай, откуда пришел, — прибавил он, — и приходи опять с переводом, вместо одной, двух глав, а матери выучи роль из французской комедии, что она задала: без этого не показывайся!" Андрей воротился через неделю и принес и перевод и выучил роль”. Когда сын подрос, отец стал брать его с собой на фабрику, в поля, в город, “потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает... и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она и на что годится. Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало”. В че-тырнадцать-пятнадцать лет мальчик часто отправляется один, в тележке или верхом, с поручениями отца в город, “и никогда не случалось, чтоб он забыл что-нибудь, переиначил, не доглядел, дал промах”. Матери не нравилось “это трудовое, практическое воспитание. Она боялась, что ее сын сделается таким же немецким бюргером, из каких вышел отец. Она жила гувернанткой в богатом доме и имела случай быть за границей, проехала всю Германию и смешала всех немцев в одну толпу курящих коротенькие трубки приказчиков, мастеровых, купцов, прямых, как палка, офицеров с солдатскими и чиновников с будничными лицами, способных только на черную работу, на труженическое добывание денег, на пошлый порядок, скучную правильность жизни и педантическое отправление обязанностей... А в сыне ей мерещился идеал барина, хотя выскочки, от отца бюргера, но все-таки сына русской дворянки... Она возненавидела даже тележку, на которой Андрюша ездил в город, и клеенчатый плащ, который подарил ему отец, и замшевые зеленые перчатки — все грубые атрибуты трудовой жизни”. Мать возмущена тем, что отец, сделав способного сына репетитором в своем маленьком пансионе, платит ему жалованье, как мастеровому. Когда в имение приехали князь и княгиня с семейством, Андрей познакомился с их сыновьями — Пьером и Мишелем. “...Первый тотчас преподал Андрюше, как бьют зорю в кавалерии и пехоте, какие сабли и шпоры гусарские и какие драгунские, каких мастей лошади в каждом полку и куда непременно надо поступить после ученья, чтоб не опозориться. Другой, Мишель, только лишь познакомился с Андрюшей, как поставил его в позицию и начал выделывать удивительные штуки кулаками, попадая ими Андрюше то в нос, то в брюхо, потом сказал, что это английская драка. Дня через три Андрей... разбил ему нос и по английскому, и по русскому способу, без всякой науки, и приобрел авторитет у обоих князей”. Отец решил, что Андрей должен пойти по его стопам. Он “взял колею от своего деда и продолжил ее, как по линейке, до будущего своего внука... не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому”. Отец отправляет Андрея в университет. Когда же тот, по окончании курса, возвращается домой, отец, дав ему отдохнуть три месяца, заявляет, “что делать ему в Верхлёве больше нечего, что вон уже даже Обломова отправили в Петербург, что, следовательно, и ему пора”. Возражать против этого некому — матери уже нет на свете. В день отъезда отец дает Андрею сто рублей, да триста пятьдесят он должен получить в губернском городе. “"Ты делал со мной дела, — говорит он, — стало быть, знаешь, что у меня есть некоторый капитал; но ты прежде смерти моей на него не рассчитывай, а я, вероятно, еще проживу лет двадцать... Образован ты хорошо: перед тобой все карьеры открыты; можешь служить, торговать, хоть сочинять..." "Да я посмотрю, нельзя ли вдруг по всем", — сказал Андрей. Отец захохотал...” Он говорит Андрею, что в случае неудачи тот может зайти к богачу Рейнгольду, вместе с которым отец когда-то пришел в Россию из Саксонии, он поможет. Сын не хочет знать даже его адреса, он уверен в своих силах. “Я пойду к нему, — возразил Андрей, — когда у меня будет четырехэтажный дом, а теперь обойдусь без него”... “Андрей вспрыгнул на лошадь... "Ну!" — сказал отец. "Ну!" — сказал сын. "Все?" — спросил отец. "Все!" — отвечал сын. Они посмотрели друг на друга молча, как будто пронзали взглядом один другого насквозь”, пожали друг другу руки. Столпившиеся неподалеку соседи удивлены и возмущены таким скупым прощанием. Какая-то женщина даже заплакала. “Андрей подъехал к ней, соскочил с лошади, обнял старуху, потом хотел было ехать — и вдруг заплакал, пока она крестила и целовала его. В ее горячих словах послышался ему будто голос матери, возник на минуту ее нежный образ”. И вот Штольцу, ровеснику Обломову, уже за тридцать. “Он служил, вышел в отставку, занялся своими делами и в самом деле нажил дом и деньги. Он участвует в какой-то компании, отправляющей товары за границу”. Он много работает, но и бывает в свете, успевает и читать. Он худощав, весь составлен из костей, мускулов и нервов, у него выразительные зеленоватые глаза. В своей жизни он ищет “равновесия практических сторон с тонкими потребностями духа”, живет по бюджету, даже печалями и радостями он управляет, как движением рук, как шагами ног. Воображение, мечта — их он боится. “То, что не подвергалось анализу опыта, практической истины, было в глазах его оптический обман”. Даже в момент увлечения женщиной он “чувствовал землю под ногой и довольно силы в себе, чтоб в случае крайности рвануться и быть свободным”. Он не верит в поэзию страстей, не восхищается ими, он хочет видеть идеал бытия и стремлений человека в строгом понимании и отправлении жизни. Он говорит, что “нормальное назначение человека — прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков, и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение луча лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них”. Выше всего он ставит настойчивость в достижении цели, в его глазах это признак характера. Для него не важно, какова эта цель. Сам он идет к своей цели, “отважно шагая через все преграды”. “Как же такой человек мог быть близок Обломову, в котором каждая черта, каждый шаг - все существование было вопиющим протестом против жизни Штольца?” Но противоположные крайности не препятствуют симпатии, да к тому же их связывало детство и школа. И все же главное, что привязывает Штольца к Обломову, — это “чистое, светлое и доброе начало”, которое лежит в основании натуры Обломова. Штольц расспрашивает Обломова о здоровье, о делах. Жалобы приятеля на “два нес

ЧАСТЬя” он слушает с улыбкой, советует дать вольную крестьянам, говорит, что Обломову надо самому поехать в деревню... Что же до квартиры, то надо переезжать. Штольцу не нравятся люди, посещающие Обломова. Он интересуется, где Илья Ильич бывает, что читает, чем занят. Неужели все лежит на боку? Сам Штольц приехал из Киева, недели через две поедет за границу. Обломов вдруг решается поехать вместе с ним, но тут же идет на попятную. Штольц хочет растормошить друга. “Я у вас остановлюсь”, — говорит он. Собирайся, говорит, поедем, пообедаем где-нибудь, заедем потом дома в два, три... Обломов против, он боится ехать к незнакомым людям. Штольц настаивает. И вот, целую неделю Обломов повсюду ездит со Штольцем. Он протестует, жалуется, спорит, но подчиняется. Ему не нравится “эта ваша петербургская жизнь”. “"Что ж здесь именно так не понравилось?" — спрашивает Штольц. "Все, вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек, особенно жадности, перебиванья друг у друга дороги, сплетни, пересуды, щелчки друг другу, это оглядыванье с ног до головы... Скука!... Где же тут человек?.. Ты посмотри, где центр, около которого вращается все это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за живое. Все это мертвецы, спящие люди, хуже меня, эти члены света и общества! А наша лучшая молодежь, что она делает? Разве не спит, разъезжая по Невскому, танцуя? Ежедневная пустая перетасовка дней! А посмотри, с какой гордостью... смотрят, кто не так одет, как они, не носит их имена и звания. И воображают, несчастные, что еще они выше толпы... А сойдутся между собой, перепьются и подерутся, точно дикие! Разве это живые... люди?"” Обломова поражает легковесность и незначительность мыслей и забот людей, которых он видит, суета и пустота. Он подмечает все очень тонко, критикует умело, но... “Где же наша скромная, трудовая тропинка?” — спросил Штольц. Обломов вдруг смолк. “Да вот я кончу только... план...” — сказал он. Штольц продолжает допытываться, что же все-таки собирается делать Обломов. Тот отвечает, что намерен уехать в деревню. Почему же не едет? Да ему хотелось бы отправиться туда вместе с женой. Ну, так женись! Обломов в ответ говорит, что на женитьбу нет денег. Потом, родятся дети... “Детей воспитаешь, сами достанут; умей направить их так...” — говорит ему Штольц. “Нет, что из дворян делать мастеровых!” — сухо перебил Обломов. Вот так. Обломовка с ее ленью и презрением к труду жива в душе Ильи Ильича Обломова. Каков же его идеал жизни? “Ну вот, встал бы утром... В ожидании, пока проснется жена, я надел бы шлафрок и походил по саду... Я составляю букет для жены. Потом иду в ванну или в реку купаться, возвращаюсь — балкон уже отворен; жена в блузе, в легком чепчике... Она ждет меня. "Чай готов", — говорит она. Сажусь около стола; на нем сухари, сливки, свежее масло... Потом, надев просторный сюртук... обняв жену за талию, углубиться с ней в бесконечную, темную аллею; идти тихо, задумчиво, молча или думать вслух, мечтать... Потом воротиться, слегка позавтракать и ждать гостей... А на кухне в это время так и кипит... Потом лечь на кушетку; жена читает вслух что-нибудь новое... Еще два, три приятеля, всё одни и те же лица... В глазах собеседников увидишь симпатию, в шутке искренний, не злобный смех... "И весь век так?" — спрашивает Штольц. "До седых волос, до гробовой доски. Это жизнь". "Нет, это не жизнь! — возразил Штольц. — Это... какая-то... обломовщина", — сказал он”. Обломов удивлен: разве цель беготни, страстей, войн, торговли не достижение покоя, не стремление к нему? Штольц напоминает Обломову, о чем они договаривались когда-то в юности. Ведь сам Обломов говорил тогда: “Вся жизнь есть мысль и труд... и умереть с сознанием, что сделал свое дело”. Да... Обломов припоминает что-то такое... Но сейчас он считает это глупостью. Для Штольца же труд — “образ, содержание, стихия и цель жизни”. “Вот ты выгнал труд из жизни: на что она похожа! — говорит он другу. — Я попробую приподнять тебя, может быть, в последний раз. Если ты и после этого будешь сидеть вот тут с Тарантьевыми и Алексеевыми, то совсем пропадешь,-станешь в тягость даже себе”. Обломов вдруг и сам понимает это и решает поступать так, как ему скажет Штольц. Через две недели Штольц уезжает в Англию, взяв с Обломова слово, что он приедет в Париж и там они встретятся. Обломов вроде бы готов к путешествию. Но он “не уехал ни через месяц, ни через три”. Штольц давно уже в Париже и пишет ему письмо за письмом, но не получает ответа. Обломов не едет из-за Ольги Ильинской, с которой его познакомил перед своим отъездом Штольц, приведя его в дом к Ольгиной тетке. В этой девушке Штольца подкупает “простота и естественная свобода взгляда, слова, поступка”, Ольга же считает его своим другом, хотя и побаивается — слишком он умен, “слишком выше ее”. В этой девушке нет “ни жеманства, ни кокетства, никакой лжи, никакой мишуры, ни умысла... Одни считали ее простой, недальней, неглубокой, потому что не сыпались с языка ее ни мудрые сентенции о жизни, о любви, ни быстрые, неожиданные и смелые реплики, ни вычитанные или подслушанные суждения о музыке и литературе; говорила она мало, и то свое, неважное, — и ее обходили умные и бойкие “кавалеры”; небойкие, напротив, считали ее слишком мудреной и немного боялись. Один Штольц говорил с ней без умолку и смешил ее”. Во время визита Обломов вызывает у Ольги благожелательное любопытство. Сам же он стесняется, теряется от ее взглядов. Но вот Ольга начинает петь, и “от слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни... Давно не чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось, вся поднялась со дна души, готовая на подвиг”. Вернувшись домой, Обломов все время думает об Ольге, рисует в памяти ее портрет. Обломов влюблен, он ездит к ней каждый день, он снимает дачу напротив той, где живет Ольга со своей теткой. Он признается Ольге в любви. Штольц, уезжая, “завещал” Обломова Ольге, просил приглядывать за ним, не давать ему сидеть дома. И девушка составляет подробный план, как она отучит Обломова спать после обеда, заставит его читать оставленные Штольцем книги, газеты, укажет ему цель... “Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее. Возвратить человека к жизни — сколько славы доктору, когда он спасет безнадежного больного! А спасти нравственно погибающий ум, душу!” И вдруг это признание в любви... Ольга не знает, как ей поступить — “сделать суровую мину, посмотреть на него гордо или даже вовсе не посмотреть” или, может быть, попросить у него прощения? Но за что? Обломов между тем при следующей встрече сам просит прощения за свое признание в любви и даже говорит, что пусть Ольга забудет о нем, потому что это неправда... Эти слова ранят самолюбие Ольги. Она чувствует себя обиженной. И тут Обломов, не сдержавшись, снова заговаривает о своих чувствах... Она рада, она счастлива. Но любовь ли то, что она испытывает? Обломову кажется, что да, Ольга его любит, хотя его то и дело охватывает сомнение. Несколько дней он сидит дома, страдая, и вот — Ольга присылает письмо с приглашением прийти. Она подает ему надежду. Обломов оживает. “Он уже прочел несколько книг... Он написал несколько писем в деревню, сменил старосту и вошел в сношения с одним из соседей через посредство Штольца. Он бы даже поехал в деревню, если б считал возможным уехать без Ольги. Он не ужинал и вот уже две недели не знает, что значит прилечь днем. В две-три недели они объездили все петербургские окрестности”. Ольга же думает: “Боже мой! Как он любит!” И любуется, гордится этим поверженным к ногам ее, ее же силою, человеком”. Она “все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы... потом, по мере сближения с ним, от сарказмов... она перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей. И он бился, ломал голову, изворачивался, чтобы не упасть тяжело в глазах ее...” Ольга сама не понимает, влюблена ли она в Обломова, знает только, что “так не любила ни отца, ни мать, ни няньку”. “Жизнь — долг, обязанность, следовательно, любовь — тоже долг: мне как будто Бог послал ее и велел любить”, — говорит она Обломову. “"А есть радости живые, есть страсти?" — заговорил он. "Не знаю, — сказала она, — я не испытала и не понимаю, что это такое"”. А что, если чувство Ольги — не любовь, а всего лишь предчувствие любви? — размышляет Обломов. “Она любит теперь, как вышивает по канве: тихо, лениво выходит узор, она еще ленивее развертывает его, любуется, потом положит и забудет. Да, это только приготовление к любви, опыт, а он — субъект, который подвернулся первый... Она была готова к воспринятию любви... и он встретился нечаянно, попал ошибкой... Другой явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки!” Обломов посылает Ольге письмо, в котором пишет, что чувства, которые она испытывает, — это не настоящая любовь, а лишь бессознательная потребность любить, ошибка, что они больше не должны видеться, а ему останется навсегда “чистое, благоуханное воспоминание”. Письмо отправлено, и тут Обломову сообщают: Ольга просила передать, что ждет его во втором часу, а сейчас гуляет. Обломов спешит увидеть ее. Ольга получила письмо, она “шла тихо и утирала платком слезы; но едва оботрет, появляются новые”. Ольга упрекает его, говорит, что он несправедлив, что нарочно ее мучает. Обломов просит прощения, они мирятся. Счастливый, Обломов возвращается домой и находит там письмо от Штольца. Оно “начиналось и кончалось словами "Теперь или никогда!", потом было исполнено упреков в неподвижности, потом приглашение приехать непременно в Швейцарию, куда собирался Штольц, и, наконец, в Италию”. Если же он не поедет за границу, то пусть съездит в деревню, проверит свои доходы, наладит жизнь крестьян, займется строительством нового дома. Обломов не хочет никуда ехать. Он посетил архитектора, составил план ДС)ма для себя, Ольги, их будущих детей... “Обломов и Ольга виделись ежедневно. Он догнал жизнь, то есть усвоил опять все, от чего отстал давно; знал, зачем французский посланник выехал из Рима, зачем англичане посылают корабли с войском на Восток; интересовался, когда проложат новую дорогу в Германии или Франции. Но насчет дороги через Обломовку в большое село не помышлял... Штольцу ответа на письмо не послал”. А Ольга чвгм дальше, тем сильнее чувствует неудовлетворенность, она все яснее понимает, что “не то звучит иногда в его голосе, что ей как будто уже звучало не то во сне, не то наяву...”. Обломов замечает, что соседи смотрят на него и на Ольгу как-то странно. Его охватывает страх, не погубит ли он репутацию девушки и ее саму. Он делает ей предложение. Обломов поражен: “ни порывистых слез от неожиданного с

ЧАСТЬя, ни стыдливого согласия! Как это понять! В сердце у него проснулась и завозилась змея сомнения... Любит она или только выходит замуж?” Но Ольга уверяет Обломова, что не захочет расстаться с ним никогда. Он безмерно счастлив.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Еще до того, как Обломов снял дачу, Тарантьев перевез все его пожитки к своей куме на Выборгскую сторону. И вот, когда сияющий Обломов возвращается к себе на дачу, он находит там поджидающего его Таранть-ева, который спрашивает, почему это он до сих пор не наведался в новую свою квартиру. Он напоминает Обломову о подписанном на целый год контракте и требует восемьсот рублей — за полгода вперед. Обломов не хочет ни селиться у кумы Тарантьева, ни платить. Он выпроваживает ставшего ему неприятным гостя и бежит к Ольге. Он хочет рассказать Ольги-ной тетке о помолвке. Но Ольга требует, чтобы прежде он заверил в Палате доверенность на управление имением, с тем чтобы деревенский сосед Обломова смог разобраться наконец с его хозяйственными делами, построил дом, нашел новую квартиру, написал Штольцу... “Что же это такое? — печально думал Обломов, — ни продолжительного шепота, ни таинственного уговора слить обе жизни в одну!.. Какая странная эта Ольга! Она... не задумывается сладко над поэтической минутой, как будто в ней вовсе нет мечты, нет потребности утонуть в раздумье!.. Что это все они как будто сговорились торопиться жить!” С доверенностью у него что-то никак не получается, он едет на Выборгскую сторону, в “дом вдовы коллежского секретаря Пшеницына”, тарантьевской кумы Агафьи. Хозяйке “было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки... Глаза серовато-простодушные, как и все выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих жил”. Кончается август, пошли дожди, а Обломов все живет В списках не значился. Переезжать некуда, приходится селиться “у кумы”. Три дня подряд он ездит к Ольге, на четвертый ему кажется как-то неудобно ехать туда снова. Захар приносит ему очень “славный” кофе. Оказывается, его сварила сама хозяйка. Потом он получает от нее “огромный кусок пирога” и рюмку водки, “настоенной на смородинном листу”. “А есть в ней что-то такое...” — думает Обломов, глядя на пышнотелую хозяйку. По своей невниматель- ности он подписал подсунутый ему Тарантьевым контракт, предусматривающий громадную неустойку в случае, если он пожелает съехать прежде времени с квартиры. А денег нет. Обломов остается жить у вдовы Пшени-цыной. Здесь “кофе все такой же славный, сливки густые, булки сдобные, рассыпчатые”. Хозяйка нравится Обломову все больше. Дело идет к зиме, встречи с Ольгой наедине становятся все реже. У Ильинских постоянно гости, а в обществе Обломов чувствует себя плохо. Ему больше нравится сидеть дома. Однажды Захар вдруг говорит: “Стало быть, свадьба-то после Рождества будет?” Обломов в ужасе: уже по лакейским, по кухням толки идут, а они с Ольгой до сих пор ничего не сказали тетке! Он решает убедить Захара, что жениться вовсе и не собирается. Анисья, жена Захара (он недавно женился), сообщает между прочим, что Ильинские бедны. Обломов пугается. “С

ЧАСТЬе, с

ЧАСТЬе! — едко проговорил он потом. — Как ты хрупко, как ненадежно! Покрывало, венок, любовь, любовь! А деньги где? А жить чем?” Он решает несколько дней не ездить к Ильинским, но тут приносят письмо от Ольги. Она назначает ему свидание в Летнем саду. Он едет туда неохотно. И видит, что Ольга пришла одна. Обломов считает, что они поступают очень дурно, встречаясь тайком. Он опасается за ее репутацию. Ольга решает все сказать тетке. “Обломов побледнел. "Что ты?" — спросила она. "Погоди, Ольга: к чему так торопиться?" — прибавил он. У самого дрожали губы”. Ольга просит его приехать завтра к обеду. Он не едет один день, два, говорит себе, что вот придет ответ из деревни от соседа-поверенного, тогда уж и поедет. Он с удовольствием болтает с хозяйкой. Ольге он пишет в письме, что простудился в Летнем, саду, пришлось посидеть дома, но скоро приедет. А тут появился и законный предлог не ездить к Ильинским: “мосты уже сняли, и Нева собиралась замерзнуть”. Он прочел пятнадцать страниц одной из книг, присланных ему Ольгой, скучает, ходит по улице, болтает с хозяйкой. Река замерзла, по льду настлали мостки, можно перейти на другой берег, но Обломов идти боится, пишет Ольге, что у него болит горло, так что еще несколько дней он посидит дома. Прошла неделя. Он беспрестанно беседует с хозяйкой, возится с ее детьми. Завтра воскресенье, надо ехать к Ольге, “целый день мужественно выносить значительные и любопытные взгляды посторонних, потом объявить ей, когда намерен говорить с теткой”. “Ему живо представилось, как он объявлен женихом... как приедут разные дамы и мужчины, как он вдруг станет предметом любопытства, как" дадут официальный обед, будут пить его здоровье... потом по праву и обязанности жениха он привезет невесте подарок”. А у него нет денег! До сих пор-нет и письма из деревни. Обломов не поедет пока к Ольге... Ольга между тем ждет Обломова, волнуется, перечитывает его последнюю записку. Барон, друг Ольгиной тетки, сообщает, что в будущем месяце кончится судебная тяжба по именью Ольги, так что на следующий месяц можно будет уже туда ехать. Ольга очень рада, но решает не говорить пока Обломову, что у нее тоже есть имение. “Она хотела доследить до конца, как в его ленивой душе любовь совершит переворот, как окончательно спадет с него гнет, как он не устоит перед близким с

ЧАСТЬем, получит благоприятный ответ из деревни и, сияющий, прибежит, прилетит и положит его к ее ногам, как они... бросятся к тетке, и потом... Потом вдруг она скажет ему, что и у нее есть деревня... и дом, совсем готовый для житья”. Обломов к обеду не приехал. Ольга решает, что он болен и страдает в одиночестве. На следующий день она сама приезжает к нему, спрашивает, почему он не показывается. Обломов признается, что болен не был, говорит, что боится сплетен, а с теткой ему не хочется заговаривать об их планах до тех пор,'пока не придет письмо из деревни. Но Ольга сомневается в его искренности. “Тут есть какая-то ложь, что-то не то, — говорит она. — Что это все значит? Скоро мы перестанем понимать друг друга”. Ольга “взяла со стола книгу и посмотрела на развернутую страйицу: страница запылилась... Она посмотрела на измятые шитые подушечки, на беспорядок, на запыленные окна, на письменный стол, перебрала несколько покрытых пылью бумаг, пошевелила перо в сухой чернильнице...”. “Что же ты делал?” — спрашивает она, хотя сама уже догадывается, что, конечно, лежал на диване. “Ты обманул меня, — холодно сказала она, — ты опять опускаешься...” Обломов страстно уверяет Ольгу, что ради нее “кинулся бы сейчас в бездну”. “Да, если бы бездна была вон тут, под ногами, сию минуту, — перебила она, — а если б отложили на три дня, ты бы передумал, испугался... Это не любовь... Зачем же ты пугаешь меня своей нерешительностью, доводишь до сомнений?.. А тебе еще далеко идти, ты должен стать выше меня... Я видела счастливых людей, как они любят. У них все кипит, и покой их не похож на твой... Они действуют”. Обломов снова полон воодушевления. Он едет к Ольге, потом с ней в театр, назавтра снова к Ольге. Дома его ждет письмо из деревни: сосед не хочет брать на себя управление запущенным имением Обломова, настоятельно'советует ему срочно приехать. Наличных денег нет ни гроша. Можно, конечно, занять денег, но вдруг он не сможет вернуть долг в срок? Значит, отложить на год свадьбу? Обломов решает посоветоваться с братом хозяйки Иваном Матвеевичем. Тот рекомендует ему в качестве управляющего его имения своего сослуживца Исая Фомича Затертого — “он... деловой и знающий человек”. Иван Матвеевич угощает Тарантьева ромом за то, что поселил у него Обломова, да теперь еще, если сладится дело с Затертым... Обломовка будет у них в руках. А свадьбы можно не бояться — простак Обломов “пялит глаза” на сестру Ивана Матвеевича. Обломов читает полученное из деревни письмо Ольге, сообщает ей, что решил поручить имение Затертому. Ольга удивлена: ведь он не знает этого человека, да и рекомендующий его Иван Матвеевич, что он за человек — тоже неизвестно. “Иначе ведь самому надо ехать... — говорит Обломов. — Я совсем отвык ездить по дорогам, особенно зимой... Если даже я и поеду... я толку не добьюсь; мужики меня обманут; староста скажет, что хочет... денег даст, сколько вздумает”. Вот был бы здесь Штольц, он бы все уладил! Ольга смотрит на него с горечью. Обломов говорит, говорит... Ольге становится плохо, она, шатаясь, уходит в спальню. Обломов, сидя в ожидании, когда она вернется, снова погружается в пустые мечтания. Наконец Ольга появляется, и он видит по ее глазам, что она приняла решение. Он пугается. “Я наказана, — говорит Ольга, — я слишком понадеялась на свои силы... Я думала, что я оживлю тебя... а ты уж давно умер... Я любила в тебе то, что я хотела, чтоб было в тебе, что указал мне Штольц... Ты добр, умен, нежен, благороден... Что сгубило тебя? Нет имени этому злу...” “Есть, — сказал он чуть слышно. — Обломовщина”. Они расстаются. Обломов в отчаянии бродит по городу, возвращается домой поздно ночью. Наутро Захар обнаруживает, что барин в горячке.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ После болезни Ильи Ильича прошел год. В мире многое изменилось, жизнь в доме вдовы Пшеницыной тоже “не останавливалась... но менялась с такой медленной постепенностью, с какой происходят геологические видоизменения нашей планеты”. Поверенный Затертый отправился в деревню, прислал вырученные за хлеб деньги, оброка собрать не смог, о чем и сообщил в письме. Илья Ильич был доволен и тем, что получил, потому что можно было обойтись без поездки в деревню. Затертый писал также, что оставил старосте приказ с началом весны валить лес и построить сарай для кирпича, так что Обломов может весной приехать и начать строительство дома. К тому времени предполагается собрать оброк, да еще заложить деревню, так что деньги на расходы будут. Дорогу до большого села и мосты так и не построили, впрочем, как писал Затертый, мужики охотнее предпочитают переваливаться через гору и через овраг, чем работать над устройством новой дороги и мостов. Обломов после болезни долго был мрачен, потом “место живого горя заступило немое равнодушие”. Но он ждал опять весны и мечтал о поездке в деревню. И вот настало лето. Обломов не сдвинулся с места. В доме Агафьи Матвеевны царит культ еды. “Обломов, видя участие хозяйки в его делах, предложил однажды ей... взять все заботы о его продовольствии на себя... Все пошло на большую ногу; закупка сахару, чаю, провизии, соленье огурцов, моченье яблок и вишен, варенье — все приняло обширные размеры... Чай и кофе носила Обломову сама хозяйка, а не Захар”. Агафья Матвеевна неусыпно заботится об Илье Ильиче. “Если Обломов поедет в театр или засидится у Ивана Герасимовича и долго не едет, ей не спится, она ворочается с бока на бок, крестится, вздыхает, закрывает глаза — нет сна, да и только!” А когда Обломов заболел, “она никого не впускала к нему в комнату, устлала ее войлоками и коврами, завесила окна” и сердилась на своих детей, если вдруг зашумят. Зимой Обломов, будучи в мрачном расположении духа, не заговаривал с ней, она даже похудела, стала задумчива, а потом Обломов ожил, Агафья Матвеевна опять пополнела и повеселела. Она полюбила Обломова. “Агафья Матвеевна мало прежде видала таких людей, как Обломов... Илья Ильич ходит не так, как ходил ее покойный муж, коллежский секретарь Пшеницын... не трясется от страха, что опоздает в должность... Лицо у него не грубое, не красноватое, а белое, нежное; руки... не трясутся, не красные, а белые, небольшие... говорит так, как не говорит ее братец и Тарантьев, как не говорил муж; многого она даже не понимает, но чувствует, что это умно, прекрасно, необыкновенно... Он барин, он сияет, блещет!” Обломов тоже неравнодушен к Агафье Матвеевне. “Он каждый день все более и более дружился с хозяйкой: о любви и в ум ему не приходило, то есть о той любви, которую он недавно перенес, как какую-нибудь оспу, корь или горячку, и содрогался, когда вспоминал о ней. Никаких понуканий, никаких требований не предъявляет Агафья Матвеевна. И у него не рождается никаких самолюбивых желаний, позывов, стремлений на подвиги, мучительных терзаний о том, что уходит время, что гибнут его силы, что ничего не сделал он, ни зла, ни добра, что празден и не живет, а прозябает”. Обломов празднует вместе со всеми домочадцами и сослуживцами Ивана Матвеевича Иванов день, назавтра у нему отдельно приходят гости — Тарантьев и безмолвный, безответный Алексеев, как вдруг появляется Штольц. Он “приехал на две недели, по делам, и отправлялся в деревню, потом в Киев и еще бог знает куда”. “Стало быть, "никогда"?” — спрашивает Штольц, оставшись вдвоем с Обломовым. “Что "никогда"?” — спросил Обломов, будто не понимая. “Ты уже забыл: "Теперь или никогда!"” Обломов пытается оправдываться, лепечет, что он не такой теперь, что он закончил почти план, выписывает два журнала... Но Штольц уже все понял. Он все знает об истории Ольги и Обломова. Он сообщает, что она в Швейцарии, весела и счастлива, к осени с теткой поедет к себе в деревню. “Зачем ты забился в эту глушь? — спрашивает Штольц Обломова. — ...Здесь та же Обломовка, толькогаже”. Он зовет Илью Ильича с собой в деревню. Обломов начинает жаловаться на нездоровье. Штольц предупреждает его, что если он не переменит образ жизни, то погибнет. Он уже не надеется оживить Обломова. “Уж с надеждами на будущее покончено, — говорит он, — если Ольга, этот ангел, не унес тебя на своих крыльях из твоего болота, — так я ничего не сделаю. Но избрать себе маленький круг деятельности, устроить деревушку... строить, садить — все это ты должен и можешь сделать. Я от тебя не отстану. Теперь уже слушаюсь не одного своего желания, а воли Ольги: она хочет... чтоб ты не умирал совсем, не погребался заживо, и я обещал ей откапывать тебя из могилы”. Обломов начинает хвастаться, как, не сходя с места, он отлично устроил свои дела. Штольц всплескивает руками: “Ты ограблен кругом!” Он везет Обломова “почти насильно” к себе, пишет доверенность на свое имя, заставляет Обломова подписать ее и объявляет ему, что берет Обломовку в аренду до тех пор, пока Обломов сам приедет в деревню и привыкнет к хозяйству. “Ты будешь получать втрое больше”, — говорит Штольц. “Ах, жизнь! — вздыхает Обломов. — Трогает, нет покоя! Лег бы и заснул... навсегда...” Андрей обещает солгать Ольге, что Обломов живет памятью о ней. На следующий день Тарантьев и Иван Матвеевич встречаются, чтобы обсудить свое положение; они очень недовольны вмешательством Штольца в дела Обломова, боятся, как бы он не прознал о том, что на самом деле оброк был собран и пошел в их карман. Вся надежда на Затертого, который “не первый раз запускает лапу в помещичьи деньги, умеет концы прятать”. И тут Ивану Матвеевичу приходит в голову счастливая мысль: Обломов трусоват, никаких порядков не знает, так можно его пошантажировать связью с Агафьей Матвеевной, сказать, будто подглядели за ним и свидетели есть, и заставить подписать долговую расписку на десять тысяч рублей на имя вдовы Пшеницыной, так что оба заговорщика окажутся как бы в стороне. А если получится, то можно годика через два повторить... За несколько месяцев до описываемых событий Штольц случайно встречает Ольгу с теткой в Париже. Он поражен происшедшей с ней переменой: она бледна, нет детской усмешки на губах, нет наивности, беспечности. Ильинские живут полгода в Париже, и Штольц, постоянно бывая у них, наблюдает за тем, как быстро развивается Ольга. “Каждый день он открывал и изучал все новые черты и факты, и все не видел дна, только с удивлением и тревогой следил, как ее ум требует ежедневно насущного хлеба, как душа ее не умолкает, все просит опыта и жизни”. И еще там, в Париже, Штольц решает, что “отныне без Ольги ему жить нельзя”. Но любит ли она его? “Если любит, отчего же она так осторожна, так скрытна? Если не любит, отчего так предупредительна, покорна” “Он не знал... что она любила однажды...”, и на этот раз старается владеть собой. Штольц не выдерживает душевного напряжения — он идет к Ольге, чтобы спросить, любит ли она его. Между тем Ольга сама пытается разобраться в своих чувствах к Штольцу. Неужели через семь-восемь месяцев после первой любви может быть вторая? Ведь все говорят, что “женщина истинно любит только однажды”. Она отбрасывает саму мысль о любви к своему старому другу. Но “каждый проведенный не с ним день, не поверенная ему и не разделенная с ним мысль — все это теряло для нее свой цвет и значение”. “Она... с ужасом открыла, что ей не только стыдно прошлого своего романа, но и героя... Тут жгло ее и раскаяние в неблагодарности за глубокую преданность ее прежнего друга”. Приходит Штольц. Он объясняется Ольге в любви. Она поначалу говорит ему “нет”, но удерживает его, когда он хочет уйти. Наконец Ольга решается рассказать ему о том, что любила Обломова. Она казнит себя за то, что сделала его несчастным. Штольц удивлен. “Боже мой, если б я знал, что дело идет об Обломове, — говорит он, — мучился ли бы я так!” Штольц читает вслух письмо Обломова, которое Ольга дает ему: “Ваше настоящее люблю не есть настоящая любовь, а будущая. Это только бессознательная1 : потребность любить... Вы ошиблись; перед вами не тот, кого вы ждали, о!, ком мечтали”. Ольга вздыхает с облегчением. “Ах, какое с

ЧАСТЬе... выздоравливать”, •— говорит она. Штольц делает Ольге предложение. Она просит немного подождать. Они сообщают о помолвке Ольгиной тетке. Щтольц счастлив. “Все теперь заслонилось в его глазах с

ЧАСТЬем: контора, тележка отца, замшевые перчатки, замасленные счеты — вся деловая жизнь. В его памяти воскресла только благоухающая комната его матери, варьяции Герца... — и все это покрывал какой-то нежный голос Ольги: он в уме слышал ее пение...” Прошло еще около полутора лет после последней встречи Обломова со Штольцем. Илья Ильич обрюзг, халат на нем истерся, весь в заплатах. Одеяло на постели тоже “истасканное”, занавески на окнах давно полиняли. Агафья Матвеевна тоже изменилась не в лучшую сторону, похудела, ходит в старом ситцевом платье. Вот уже второй год доходы с Обломовки, исправно присылаемые Штольцем, идут Тарантьеву и Ивану Матвеевичу по фальшивому заемному письму, которое Обломов подписал на целых четыре года, а Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца, “не подозревая, что такое и зачем она подписывает”. Иван Матвеевич решил выкачать из кармана Обломова весь его придуманный долг не за четыре, а за два года, так что Обломов попал в затруднительное положение. Агафье Матвеевне тоже тяжело — братец ее съехал на отдельную квартиру, а, кроме дома, огорода и цыплят, у нее ничего нет. Она жалеет Обломова и закладывает свой жемчуг, полученный в приданое, потом фермуар, серебро, салоп... “Из недели в неделю тянулась она из сил, мучилась, перебивалась, продала шаль, послала продать парадное платье и осталась в ситцевом ежедневном наряде...” Неожиданно приезжает Штольц. Обломов пугается и просит хозяйку сказать, что его нет дома. Штольц заявляет, что приедет через два часа, к обеду. Агафья Матвеевна в отчаянии — где взять деньги на деликатесы, которых требует Обломов. Вернувшийся Штольц поражен плохим видом Обломова, бедной обстановкой, в которой он живет. Он сообщает о своей женитьбе на Ольге. Обломов искренне радуется этому. Штольц растроган. Он рассказывает другу об Обломовке, где все хорошо, мост построен, дом возведен под крышу. Обломов случайно проговаривается о долговой расписке. Штольц заставляет его все ему рассказать. Он приступает с расспросами к Агафье Матвеевне, не она ли забирает у Обломова деньги, но та ничего не понимает. Наоборот, выясняется, что она сама жертвует последним ради Ильи Ильича. Щтольц заинтригован: “в закладе жемчуга, серебра он вполовину смутно прочел тайну жертв и только не мог решить, приносились ли они с чистою преданностью...”. Он не знает, печалиться ли ему или радоваться за Илью. “На другой день Агафья Матвеевна дала Штольцу свидетельство, что она никакой денежной претензии на Обломова не имеет. С этим свидетельством Штольц внезапно явился пред братцем”. Это “громовой удар” для Ивана Матвеевича. В присутствии, где он служит, его вызывает к себе генерал. Вечером Иван Матвеевич рассказывает Тарантьеву, что генерал спросил его: “Правда ли, что вы, с каким-то негодяем, напоили помещика Обломова пьяным и заставили подписать заемное письмо на имя вашей сестры?” Впрочем, следствия не будет... “немец” вступился, не хочет срамить Обломова. Генерал велел подать в отставку. Штольц хочет увезти Обломова с этой квартиры, но Илья Ильич умоляет оставить его тут хотя бы на месяц. Перед отъездом Штольц предостерегает друга: “Смотри, Илья, не упади в яму. Простая баба; грязный быт, удушливая сфера тупоумия, грубость...” Обломов обещает переехать в свою деревню. Как только Штольц уехал, вечером появляется Тарантьев. Он набрасывается с руганью на Обломова, но тот за время общения с Ильинскими успел уже отвыкнуть от его грубости и наглости и не хочет их терпеть. Дело кончается тем, что Обломов дает пощечину Тарантьеву й гонит его вон. Проходит несколько лет. Штольц ни разу не приезжал в Петербург, один раз заглянул в имение Ольги и в Обломовку. Он пишет еще одно письмо Обломову, уговаривает ехать в деревню и взять управление в свои руки. Сам же Штольц селится с Ольгой в Крыму, на морском берегу. Они превращают своей небольшой дом в настоящий музей искусств. Они счастливы. “Шли годы, а они не уставали жить. Настала и тишина, улеглись и порывы; кривизны жизни стали понятны, выносились терпеливо и бодро, а жизнь все не умолкала у них. ...Не было дремоты и уныния у них; без скуки и без апатии проводили они дни; не было вялого взгляда, слова; разговор не кончался у них, бывал часто жарок. ...И молчание их было — иногда задумчивое с

ЧАСТЬе, о котором одном мечтал, бывало, Обломов, или мыслительная работа в одиночку...” Ольга активно участвует в делах мужа. “"Как я счастлив!" — говорил Штольц про себя... "Как я счастлива!" — твердила и Ольга тихо, любуясь своей жизнью...” Но порой ее мучает вопрос: “А что дальше?” Штольц содрогается от мысли, что ведь их пути — его и Ольги — могли разойтись, что Ольга была на волос от гибели со своей любо- вью к Обломову. “"Бедный Илья!" — сказал однажды Андрей вслух, вспомнив прошлое. Ольга... глубоко задумалась”. Она требует от мужа, чтобы он не бросал своего друга, просит, чтобы, когда они будут в Петербурге, он взял ее с собой к Обломову. Обломов живет все там же, на Выборгской стороне. Дом сияет чистотой, дышит изобилием, какого не было и прежде. “Илья Ильич жил как будто в золотой рамке жизни, в которой... только менялись обычные фазисы дня и ночи и времен года; других перемен... не бывало. Вглядываясь, вдумываясь в свой быт и все более и более обживаясь в нем, он, наконец, решил, что ему некуда больше идти, нечего искать, что идеал его жизни осуществился, хотя без поэзии... И здесь, как в Обломовке, ему удавалось дешево отделываться от жизни, выторговать у ней... себе невозмутимый покой”. Лишь иногда он “плачет холодными слезами по светлом, навсегда угаснувшем идеале жизни... Илья Ильич кушал аппетитно и много, как в Обломовке, ходил и работал лениво и мало, тоже как в Обломовке. Он... пил вино, смородиновую водку... и подолгу спал после обеда”. С ним случается апоплексический удар, но ему удается поправиться благодаря заботам Агафьи Матвеевны. Приезжает Штольц. Узнав, что Ольга приехала вместе с мужем и ждет у ворот, Обломов умоляет не впускать ее в дом. Андрей говорит, что они с Ольгой решили — Обломов должен жить с ними. Илья Ильич отказывается, просит Андрея оставить его навсегда. Оказывается, Агафья Матвеевна — его жена, у них уже есть ребенок, он назвал его Андреем. Штольц выходит к Ольге. Та порывается войти в дом.к Обломову, муж ее не пускает. “Да что такое там происходит?” — спрашивает Ольга. “Обломовщина!” — мрачно отвечает Андрей. Прошло пять лет. В доме вдовы Пшеницыной произошли большие перемены. Тут опять появляется иногда Тарантьев. Захара не видать. В доме всем заправляет супруга братца Агафьи Матвеевны. Илья Ильич Обломов умер три года назад. Его сына взяли на воспитание Ольга и Штольц. Для Агафьи Матвеевны с утратой любимого мужа все умерло, кроме маленького Андрюши. Она отказывается от дохода с имения Обломова, просит Штольца беречь деньги для Андрюши. Однажды, гуляя по улице с приятелем-литератором, Штольц видит Захара, просящего милостыню. Он расспрашивает старика о житье, тот рассказывает, что Тарантьев выжил его из дома Агафьи Матвеевны, а он не нашел постоянного места, да и не получается у него, вот и вынужден побираться. Литератор спрашивает у Штольца, что это за Илья Ильич, которого упоминал нищий, и тот рассказывает ему историю Обломова.